Херсонесская молитва. «…Впервые за долгое время он не хотел умереть. Он хотел жить»
Херсонесская молитва
Впервые за долгое время он не хотел умереть. Он хотел жить.
Рассказ Антона Хрулёва
Утро 23 февраля выдалось на редкость ясным. Казалось, сам Господь благословил путь молящихся, даровав тот тёплый, почти весенний день, наполненный солнцем и синевой неба над древней землёй Херсонеса.Херсонес Таврический Здесь, на этой земле, более тысячи лет назад принял святое Крещение святой равноапостольный князь Владимир. Отсюда, из этой купели, вера православная разлилась по всей необъятной Руси, определив её судьбу, культуру и душу. Стоя на этой земле, ощущаешь себя не просто паломником, а частью огромной, живой истории, прикасаешься к истокам. Воздух здесь кажется гуще, пропитанным молитвами веков, шумом прибоя и свидетельством великого выбора, сделанного когда-то нашим народом.
В Свято-Владимирском соборе было многолюдно, но царила та особенная, великопостная тишина, которая проникает в самое сердце. Братия и миряне молились единым собранием, как одна большая семья. Строгие, покаянные песнопения сменялись тишиной, в которой слышно было, как потрескивают свечи.
Среди прихожан было несколько бойцов, прибывших из госпиталя. Кто-то стоял, опираясь на костыли, кто-то на инвалидной коляске. Владыка Тихон, заметив их, подошёл с отеческой заботой. Он благословил каждого, задержав руку на голове одного, другому сказав несколько тихих, ободряющих слов. Взгляд его был светел, добр, каким-то всеобнимающим, всепринимающим так смотрит только тот, кто умеет любить каждого подходящего к нему, не взирая на чины и звания. Постояв с воинами несколько минут, владыка тихо удалился в алтарь, а затем вышел исповедовать мирян, собравшихся у аналоя.
После службы, когда народ начал расходиться, один из бойцов, Михаил, приехавший в храм на инвалидной коляске, остался перед иконой Господа нашего Иисуса Христа. Взгляд его был устремлён сквозь горящие свечи, сквозь золото оклада куда-то вглубь, в самый центр тишины. Он словно не замечал, как люди обходят его, как тают свечи в подсвечнике.
Михаил воевал. Война его не сломала физически он выжил, но оставила в душе такой глубокий шрам, что жить с ним дальше казалось невозможным. Ещё недавно, лёжа в госпитале, он думал о том, чтобы самому закончить ту жизнь, которая теперь представлялась ему лишь чередой боли, немощи и беспомощности.
Но здесь, в Херсонесе, что-то неуловимо менялось. Он вспоминал, как подъезжал к собору, как впервые в жизни видел это место колыбель веры своего народа. Вспоминал, как владыка Тихон, благословляя его, на мгновение задержал на нём свой светлый, добрый взгляд. В этом взгляде не было жалости, которая убивает, не было брезгливости или равнодушия. Была любовь. Та самая, всеобнимающая, которая принимает человека целиком с его болью, с его немощью, с его отчаянием.
И теперь, глядя на лик Спасителя сквозь трепетное пламя свечей, Михаил вдруг увидел свою жизнь и свою немощность иначе. Не как наказание и не как конец. А как милость Божию. Как путь, уготованный именно ему, путь к исправлению, к очищению той раны, что кровоточила в душе. И к приготовлению к чему-то гораздо более важному, чем то, что он оставил там, на поле боя. К вечной жизни.
Он смотрел на икону, и в груди таяла та ледяная глыба, что сжимала сердце все эти месяцы. Впервые за долгое время он не хотел умереть. Он хотел жить. По-настоящему. По-новому. И молитва, беззвучная, как шёпот свечи, сама собой возносилась из глубины его израненного, но оживающего сердца.
Ph. инок Иоанн